Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Философа моя просьба несколько озадачила, словно бы мытье рук в неподобающее время дня и года послужило ему сравнительно новым предметом для размышлений, однако он тут же позвонил в колокольчик на столе и велел старику-слуге отвести меня наверх, в его спальню.
Интерьер кабинета изумил меня, однако зрелище спальни породило совсем иные чувства, и не самые приятные. Ложе, на котором философ вкушал отдохновение от трудов праведных, представляло собой походную кровать, за которую не удалось бы выручить и полкроны. С одной стороны от нее свисал с потолка полностью сохранившийся мужской скелет – складывалось впечатление, будто это останки несчастного, который повесился здесь лет сто назад и с момента самоубийства его труп не тревожили. С другой стороны кровати стоял длинный стеллаж, на котором я увидел жутковато окрашенные муляжи мышечной системы и бутыли с препаратами каких-то диковинных пучков ветвистых нитей внутри – то ли редкостные червяки, то ли извлеченные нервы, – с которыми мирно соседствовала расческа профессора (без трех зубьев), останки его бороды на клочках бумаги, которой он, по-видимому, вытирал бритву, а также сломанный рожок для обуви и дорожное зеркальце из тех, которые обычно продают по шесть пенсов за штуку. Пол был завален книгами – точь-в-точь как в кабинете; на гвоздях по стенам висели наперекосяк цветные анатомические плакаты, кругом где попало валялись в диком беспорядке скомканные полотенца, будто комнату ими бомбардировали; и отнюдь не в последнюю очередь мое внимание привлекло чучело крупного нестриженого пуделя, которое стояло на старом карточном столе и словно бы несло бессменную стражу над парой черных панталон философа, обмотанных вокруг его передних лап.
Войдя в комнату, я сначала вздрогнул при виде скелета, а потом, еще сильнее, при виде пса. Старик-слуга оба раза наблюдал за мной с сардонической улыбкой.
– Не бойтесь, они оба одинаково мертвые, – заметил он и оставил меня мыть руки.
Поскольку я обнаружил, что в моем распоряжении лишь немногим больше пинты воды, и так и не сумел найти, где хранят мыло, омовение вышло кратким. Прежде чем покинуть комнату, я снова посмотрел на чучело пуделя. На подставке, на которой он был закреплен, я заметил выцветшую надпись «Скарамучча», – очевидно, на эту комическую итальянскую кличку пес отзывался при жизни[57]. Больше никаких надписей не было, однако я заключил, что пес, должно быть, был любимцем профессора и тот держал чучело животного в спальне в память о былых временах.
«Кто бы мог подумать, что у столь великого философа столь нежное сердце?!» – подумал я, покидая спальню, и вернулся вниз.
Профессор закончил завтракать и выразил желание без промедления приступить к позированию, поэтому я достал мелки и бумагу и тут же принялся за работу – я сидел на одной стопке книг, профессор на другой.
– Как вам анатомические экспонаты в моей спальне, мистер Керби, – правда, хороши? – спросил старый господин. – Заметили ли вы весьма удачный и оригинальный препарат кишечных ганглиев? Им посвящена важная глава моего великого труда.
– Боюсь, вы сочтете меня крайним невеждой, – отвечал я, – но я понятия не имею, как выглядят кишечные ганглии, и не узнаю их, если увижу. Особенное любопытство в вашей комнате вызвал у меня другой предмет, – пожалуй, он более соответствует уровню моих скромных познаний.
– Что же именно? – спросил профессор.
– Чучело пуделя. Полагаю, он был вашим любимцем?
– Моим? Нет-нет, он был любимцем одной молодой дамы еще до моего рождения – и это был поистине выдающийся пес. Полагаю, мистер Керби, жизненное первоначало у этого пуделя выражалось с исключительной силой. Он дожил до поразительно преклонных лет и был настолько умен, что сыграл важную независимую роль в одной истории из тех, какие вы, англичане, называете «романтикой реальной жизни»! Если бы я только мог препарировать этого пуделя, я бы включил его в свою книгу: с него у меня началась бы глава о жизненном первоначале у животных.
«Пожалуй, меня ждет интересный рассказ, – подумал я, – если только я не позволю профессору уклониться от темы».
– Его следовало бы упомянуть в моем великом труде, сэр, – продолжал профессор. – Скарамучча достоин занять место среди примеров, подтверждающих мою новую теорию, но, увы, он умер еще до моего рождения. Хозяйка Скарамуччи передала его – чучелом, в чем вы убедились, когда были в спальне, – на хранение моему отцу, а ко мне он перешел по наследству. Кстати, о собаках, мистер Керби: я установил вне всяких сомнений, что плечевое нервное сплетение у людей, умерших от водобоязни… однако постойте! Лучше я вам его покажу, как оно есть, препарат у меня наверху, под умывальником.
И профессор поднялся со стопки книг. Миг – и он отправил бы слугу за «препаратом», и все мои надежды услышать его рассказ пошли бы прахом. Рискуя обидеть профессора, я взмолился, чтобы он не шевелился, иначе я, чего доброго, испорчу рисунок. Это заставило его опомниться, но, к счастью, не рассердило. Он сел на место, и я снова заговорил о чучеле пуделя – отважно попросил хозяина дома рассказать мне историю, с которой был связан этот пес. У профессора из-за этой просьбы, похоже, сложилось неутешительное мнение о моих интеллектуальных пристрастиях, однако он пошел мне навстречу и поведал – не без утомительных отступлений о своем великом труде – историю, которую я предлагаю озаглавить «Желтая маска». Теперь, когда я набросал в общих чертах особенности характера и речи профессора, мне, наверное, нет нужды упоминать, что я перескажу эту историю, как и предыдущую, и «Сестрицу Розу», своими словами и в соответствии со своими представлениями о ходе сюжета, – разумеется, я не стану ничего прибавлять к фактам, однако помещу их в рамки, продиктованные уместным объемом моего сочинения.
Здесь, пожалуй, мне будет простительно добавить, что гравюры с портрета профессора я так и не увидел и даже не слышал, чтобы ее сделали. Профессор Тицци жив и здравствует, однако напрасно я просматривал списки изданных книг в поисках объявления о выпуске его ученого труда о жизненном первоначале. Вероятно, он решил добавить том-другой к уже завершенным двенадцати, дабы глубоко обязанные ему потомки рано или поздно оказались бы перед ним в еще большем долгу.
Рассказ профессора о Желтой маске
Часть первая
Глава I
Лет сто назад жила в древнем городе Пизе одна знаменитая на всю Италию модистка, которая, желая убедить клиенток, что она знакома с последними французскими модами, стала называть себя
- Лунный камень - Уилки Коллинз - Классический детектив
- Закон и женщина - Уилки Коллинз - Классический детектив
- Мертвая комната - Уилки Коллинз - Детектив / Классический детектив
- Тайна - Уилки Коллинз - Классический детектив
- Человек в черном - Уилки Коллинз - Исторический детектив / Классический детектив
- Дочь Иезавели - Уилки Коллинз - Детектив / Разное / Классический детектив
- Тайна потерянного камня: Приключения Кейт и Бена - Павел Волшебников - Прочая детская литература / Детские остросюжетные / Прочие приключения
- Байки рыжей Кошки - Stacy Dark - Прочие приключения / Ужасы и Мистика
- Приключение Арчибальда Д'энуре: проклятье камня и пепла - Роман Сергеевич Тимохин - Героическая фантастика / Попаданцы / Прочие приключения
- Морской разбойник и торговцы неграми - Сю Эжен - Прочие приключения